Archive for Март, 2010

« Older Entries

«расчет на подрыв капитализма в новой мировой войне»

Март 31, 2010 - 3:00 пп No Comments
Советское правительство не сразу ответило согласием. 7 августа Молотов телеграфировал Астахову: «Считаем неподходящим при подписании торгового соглашения предложение о секретном протоколе» . 8 августа 1939 г. Астахов написал Молотову письмо, в котором, перечислив различные экономические и административные вопросы, вызывавшие разногласие между Германией и СССР, добавил: «Фраза об отсутствии противоречий «на всем протяжении от Черного моря до Балтийского» может быть понята как желание договориться по всем вопросам, связанным с находящимися в этой зоне странами». Именно на это письмо Астахова Молотов 11 августа ответил приведенной выше телеграммой со словами: «Перечень объектов, указанный в Вашем письме от 8 августа, нас интересует».
Переговоры продолжались еще несколько дней, вплоть до 21 августа 1939 г., но очевидно, что принципиальное решение уже было принято.
Историков давно занимал и продолжает занимать вопрос, какими соображениями руководствовался Сталин и его окружение, принимая такое решение? «Традиционалисты» вслед за авторами «фальсификаторов истории» считают, что это было «вынужденное решение советского правительства» с целью обеспечить безопасность СССР, ограничить «продвижение германских армий к границам СССР», вернуть «государства и территории, ранее входившие в состав России, отнятые у неё после первой мировой войны», а главное – «не допустить одновременного выступления против СССР Германии и Японии»; предотвратить возможность соединения Германии, Англии и Франции в общую антисоветскую коалицию .
«Критики» утверждают, что «советско-германский пакт от 23 августа 1939 г. не был вынужденной акцией с советской стороны; в Кремле настойчиво стремились именно к такому соглашению с Берлином».
По их мнению, «международная стратегия сталинского руководства как была, так и осталась заданной марксистскими парадигмами»; её суть определялась «расчетом на подрыв капитализма в новой мировой войне».
Резко осуждая «экспансионистскую политику» Сталина, они полагают, что осуществление его «экспансионистской политики было возможно только с опорой на нацистскую Германию, а не на западные державы». Высказывалась даже весьма экстравагантная точка зрения, согласно которой, заключая договор о ненападении с Германией, Сталин «стремился усилить военную мощь третьего рейха и тем самым добиться затяжной войны на Западе, которая обескровила бы обе стороны, дав, тем самым, возможность выиграть время для лучшей подготовки СССР к неизбежной войне в будущем».
К сожалению, все эти точки зрения основываются не столько на документах, сколько на более или менее вероятных умозаключениях и предположениях, потому что Сталин редко говорил о своих тайных замыслах, и они далеко не всегда находили отражение в документах.
Нам представляется, что наиболее надежным документом для понимания намерений и опасений советского руководства является оперативный план возможных военных действий Красной Армии на 19381939 гг. Этот сверхсекретный документ, написанный от руки начальником Генерального штаба Б.М. Шапошниковым в единственном экземпляре, носил название «Записка начальника Генштаба Красной Армии Наркому обороны СССР, маршалу Советского Союза К.Е. Ворошилову о наиболее вероятных противниках СССР» . План был представлен правительству 24 марта 1938 г., утвержден Сталиным, Молотовым, Ворошиловым и Кагановичем 19 ноября 1938 г. и не пересматривался вплоть до августа 1940 года . Из оперативного плана видно, что руководителей СССР больше всего беспокоила опасность войны на два фронта: на Западе – против Германии, на Востоке – против Японии.
Оговорившись, что «документальными данными об оперативных планах (возможных противников. – В.С.) как по Западу, так и по Востоку, Генеральный штаб РККА не располагает»4, Шапошников писал: «Складывающаяся политическая обстановка в Европе и на Дальнем Востоке как наиболее вероятных противников выдвигает фашистский блок Германию, Италию, поддержанных Японией и Польшей. Высказывая предположение, что в случае войны Литва будет изолирована Германией, Шапошников отмечал: «Что же касается Латвии, Финляндии и Эстонии, то при их выступлении или же нарушении Германией их нейтралитета, нужно считаться с появлением германских войск на их территории»1.
Практический вывод состоял в следующем: «Советскому Союзу нужно быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе против Германии и Польши и частично против Италии с возможным присоединением к ним лимитрофов и на Востоке против Японии» . Генеральный штаб особо подчеркивал: «Главные противники и главный театр военных действий на Западе, поэтому здесь должны быть сосредоточены и главные силы».
Обращает на себя внимание, что главным противником Советского Союза считался «фашистский блок» и прежде всего Германия. Включение Польши в число союзников «фашистского блока» и предположение, что она может оказаться на стороне Германии в войне против СССР по-видимому объясняется тем, что во время и после Мюнхенской конференции Польша выступала вместе с Германией, требуя территориальных уступок от Чехословакии. Возможность выступления на стороне Германии так называемых «лимитрофов» (то есть прибалтийских стран) связывалась с нарушением Германией их нейтралитета, то есть «косвенной агрессией».
В оперативном плане не было никаких упоминаний о возможных союзниках СССР, хотя все еще существовал советско-французский договор о взаимной помощи. Очевидно, Мюнхенская конференция привела советское руководство к мысли, что на Англию и Францию нельзя положиться; политика коллективной безопасности показала свою несостоятельность и, следовательно, Советский Союз должен заботиться только о своей собственной безопасности, независимо от интересов других стран.
Судя по оперативному плану, главная цель советской внешней политики состояла в том, чтобы избежать войны на два фронта, которая казалась советским руководителям не только возможной, но и близкой.
Советское правительство не сразу ответило согласием. 7 августа Молотов телеграфировал Астахову: «Считаем неподходящим при подписании торгового соглашения предложение о секретном протоколе» . 8 августа 1939 г. Астахов написал Молотову письмо, в котором, перечислив различные экономические и административные вопросы, вызывавшие разногласие между Германией и СССР, добавил: «Фраза об отсутствии противоречий «на всем протяжении от Черного моря до Балтийского» может быть понята как желание договориться по всем вопросам, связанным с находящимися в этой зоне странами». Именно на это письмо Астахова Молотов 11 августа ответил приведенной выше телеграммой со словами: «Перечень объектов, указанный в Вашем письме от 8 августа, нас интересует».
Переговоры продолжались еще несколько дней, вплоть до 21 августа 1939 г., но очевидно, что принципиальное решение уже было принято.
Историков давно занимал и продолжает занимать вопрос, какими соображениями руководствовался Сталин и его окружение, принимая такое решение? «Традиционалисты» вслед за авторами «фальсификаторов истории» считают, что это было «вынужденное решение советского правительства» с целью обеспечить безопасность СССР, ограничить «продвижение германских армий к границам СССР», вернуть «государства и территории, ранее входившие в состав России, отнятые у неё после первой мировой войны», а главное – «не допустить одновременного выступления против СССР Германии и Японии»; предотвратить возможность соединения Германии, Англии и Франции в общую антисоветскую коалицию .
«Критики» утверждают, что «советско-германский пакт от 23 августа 1939 г. не был вынужденной акцией с советской стороны; в Кремле настойчиво стремились именно к такому соглашению с Берлином».
По их мнению, «международная стратегия сталинского руководства как была, так и осталась заданной марксистскими парадигмами»; её суть определялась «расчетом на подрыв капитализма в новой мировой войне».
Резко осуждая «экспансионистскую политику» Сталина, они полагают, что осуществление его «экспансионистской политики было возможно только с опорой на нацистскую Германию, а не на западные державы». Высказывалась даже весьма экстравагантная точка зрения, согласно которой, заключая договор о ненападении с Германией, Сталин «стремился усилить военную мощь третьего рейха и тем самым добиться затяжной войны на Западе, которая обескровила бы обе стороны, дав, тем самым, возможность выиграть время для лучшей подготовки СССР к неизбежной войне в будущем».
К сожалению, все эти точки зрения основываются не столько на документах, сколько на более или менее вероятных умозаключениях и предположениях, потому что Сталин редко говорил о своих тайных замыслах, и они далеко не всегда находили отражение в документах.
Нам представляется, что наиболее надежным документом для понимания намерений и опасений советского руководства является оперативный план возможных военных действий Красной Армии на 19381939 гг. Этот сверхсекретный документ, написанный от руки начальником Генерального штаба Б.М. Шапошниковым в единственном экземпляре, носил название «Записка начальника Генштаба Красной Армии Наркому обороны СССР, маршалу Советского Союза К.Е. Ворошилову о наиболее вероятных противниках СССР» . План был представлен правительству 24 марта 1938 г., утвержден Сталиным, Молотовым, Ворошиловым и Кагановичем 19 ноября 1938 г. и не пересматривался вплоть до августа 1940 года . Из оперативного плана видно, что руководителей СССР больше всего беспокоила опасность войны на два фронта: на Западе – против Германии, на Востоке – против Японии.
Оговорившись, что «документальными данными об оперативных планах (возможных противников. – В.С.) как по Западу, так и по Востоку, Генеральный штаб РККА не располагает»4, Шапошников писал: «Складывающаяся политическая обстановка в Европе и на Дальнем Востоке как наиболее вероятных противников выдвигает фашистский блок Германию, Италию, поддержанных Японией и Польшей. Высказывая предположение, что в случае войны Литва будет изолирована Германией, Шапошников отмечал: «Что же касается Латвии, Финляндии и Эстонии, то при их выступлении или же нарушении Германией их нейтралитета, нужно считаться с появлением германских войск на их территории»1.
Практический вывод состоял в следующем: «Советскому Союзу нужно быть готовым к борьбе на два фронта: на Западе против Германии и Польши и частично против Италии с возможным присоединением к ним лимитрофов и на Востоке против Японии» .
Генеральный штаб особо подчеркивал: «Главные противники и главный театр военных действий на Западе, поэтому здесь должны быть сосредоточены и главные силы».
Обращает на себя внимание, что главным противником Советского Союза считался «фашистский блок» и прежде всего Германия. Включение Польши в число союзников «фашистского блока» и предположение, что она может оказаться на стороне Германии в войне против СССР по-видимому объясняется тем, что во время и после Мюнхенской конференции Польша выступала вместе с Германией, требуя территориальных уступок от Чехословакии. Возможность выступления на стороне Германии так называемых «лимитрофов» (то есть прибалтийских стран) связывалась с нарушением Германией их нейтралитета, то есть «косвенной агрессией».
В оперативном плане не было никаких упоминаний о возможных союзниках СССР, хотя все еще существовал советско-французский договор о взаимной помощи. Очевидно, Мюнхенская конференция привела советское руководство к мысли, что на Англию и Францию нельзя положиться; политика коллективной безопасности показала свою несостоятельность и, следовательно, Советский Союз должен заботиться только о своей собственной безопасности, независимо от интересов других стран.
Судя по оперативному плану, главная цель советской внешней политики состояла в том, чтобы избежать войны на два фронта, которая казалась советским руководителям не только возможной, но и близкой.

Posted in Без рубрики |

разграничить интересы Германии и СССР

Март 31, 2010 - 2:56 пп No Comments
На самом деле речь шла не об «активизации контактов», а о начале переговоров по разграничению сфер интересов Германии и СССР и не с 26, а с 24 июля 1939 г. В этот день заведующий восточноевропейской референтурой отдела экономической политики Министерства иностранных дел Германии К. Шнурре встретился с временным советским поверенным в делах Г.А. Астаховым и завел с ним речь о нормализации отношений с СССР. Посетовав на то, что «неоднократные попытки германской стороны заговаривать на эту тему остались без ответа», Шнурре заявил, что «налицо все данные для такого сближения». Развивая дальше эту тему, Шнурре сказал: «Если советская сторона не доверяет серьезности германских намерений, то пусть она скажет, какие доказательства ей нужны. Противоречий между СССР и Германией нет. В Прибалтике и Румынии Германия не намерена делать ничего такого, что задевало бы интересы
СССР. Антикоминтерновское соглашение? Но ведь нам должно быть ясно, что оно направлено против Англии».
Через день, 26 июля 1939 г., Шнурре снова встретился с Астаховым и говорил с ним еще более конкретно.
Повторив, что руководители Германии хотят «нормализировать и улучшить» отношения с СССР, «но, к сожалению, СССР на это не реагирует», Шнурре сказал: «Мы не представляем себе, чтобы СССР было выгодно встать на сторону Англии и Польши, в то время как есть полная возможность договориться с нами» . Когда Астахов упомянул о немецком проникновении в Прибалтику и Румынию, Шнурре ответил: «Наша деятельность в этих странах ни в чем не нарушает ваших интересов. Впрочем, если бы дело дошло до серьезных разговоров, то я утверждаю, что мы пошли бы целиком навстречу СССР в этих вопросах. Балтийское море, по нашему мнению, должно быть общим. Что же касается конкретно Прибалтийских стран, то мы готовы в отношении их повести себя так, как в отношении Украины. От всяких посягательств на Украину мы начисто отказались (исключая части, входившие ранее в состав Австро-Венгрии)… Еще легче было бы договориться относительно Польши» .
Пересылая 26 июля записи своих разговоров со Шнуре заместителю наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкину, Астахов писал: «Стремление немцев улучшить отношения с нами носят достаточно упорный характер», и «если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заведений по интересующим нас вопросам». Из письма Астахова явствуют две вещи. Во-первых, инициаторами переговоров об улучшении отношений являлась немецкая сторона; а, во-вторых, решение вступить в далеко идущие переговоры с Германией еще не было принято советским руководством или, во всяком случае, Астахов о нем не знал.
В этом убеждает и телеграмма Молотова Астахову, посланная 28 июля: «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступили правильно». Однако уже на следующий день, 29 июля, Молотов направил Астахову совсем другую телеграмму: «Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение. Всякое улучшение отношений между двумя странами мы, конечно, приветствовали бы» . В тот же день, 29 июля, в «Правде» появилась большая статья А.А. Жданова, который тогда вместе с Молотовым являлся наиболее приобщенным к Сталину человеком, занимавшимся вопросами внешней политики. Статья была озаглавлена «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». Жданов утверждал, что «англо-франко-советские переговоры зашли в тупик», потому что англичане и французы хотят только «такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств», а на это «ни одна уважающая себя страна» не пойдет. В заключение Жданов заявлял, что Англии и Франции нужны только разговоры о договоре с СССР, чтобы оправдаться перед общественным мнением и «облегчить себе путь к сделке с агрессорами». Статья Жданова явно была направлена на оправдание возможного провала переговоров с Англией и Францией. По-видимому, именно в это время -
между 28 и 29 июля – Сталин решил начать переговоры о соглашении с Германией.
2 августа 1939 г. Риббентроп пригласил к себе Астахова и заявил ему: «Никаких серьезных противоречий между нашими странами нет. По всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться». На следующий день Шуленбург повторил то же самое Молотову . Немецкие дипломаты намекнули, что возможно разграничить интересы Германии и СССР при помощи секретного протокола.
На самом деле речь шла не об «активизации контактов», а о начале переговоров по разграничению сфер интересов Германии и СССР и не с 26, а с 24 июля 1939 г. В этот день заведующий восточноевропейской референтурой отдела экономической политики Министерства иностранных дел Германии К. Шнурре встретился с временным советским поверенным в делах Г.А. Астаховым и завел с ним речь о нормализации отношений с СССР. Посетовав на то, что «неоднократные попытки германской стороны заговаривать на эту тему остались без ответа», Шнурре заявил, что «налицо все данные для такого сближения». Развивая дальше эту тему, Шнурре сказал: «Если советская сторона не доверяет серьезности германских намерений, то пусть она скажет, какие доказательства ей нужны. Противоречий между СССР и Германией нет. В Прибалтике и Румынии Германия не намерена делать ничего такого, что задевало бы интересы
СССР. Антикоминтерновское соглашение? Но ведь нам должно быть ясно, что оно направлено против Англии».
Через день, 26 июля 1939 г., Шнурре снова встретился с Астаховым и говорил с ним еще более конкретно.
Повторив, что руководители Германии хотят «нормализировать и улучшить» отношения с СССР, «но, к сожалению, СССР на это не реагирует», Шнурре сказал: «Мы не представляем себе, чтобы СССР было выгодно встать на сторону Англии и Польши, в то время как есть полная возможность договориться с нами» . Когда Астахов упомянул о немецком проникновении в Прибалтику и Румынию, Шнурре ответил: «Наша деятельность в этих странах ни в чем не нарушает ваших интересов. Впрочем, если бы дело дошло до серьезных разговоров, то я утверждаю, что мы пошли бы целиком навстречу СССР в этих вопросах. Балтийское море, по нашему мнению, должно быть общим.
Что же касается конкретно Прибалтийских стран, то мы готовы в отношении их повести себя так, как в отношении Украины. От всяких посягательств на Украину мы начисто отказались (исключая части, входившие ранее в состав Австро-Венгрии)… Еще легче было бы договориться относительно Польши» .
Пересылая 26 июля записи своих разговоров со Шнуре заместителю наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкину, Астахов писал: «Стремление немцев улучшить отношения с нами носят достаточно упорный характер», и «если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заведений по интересующим нас вопросам». Из письма Астахова явствуют две вещи. Во-первых, инициаторами переговоров об улучшении отношений являлась немецкая сторона; а, во-вторых, решение вступить в далеко идущие переговоры с Германией еще не было принято советским руководством или, во всяком случае, Астахов о нем не знал.
В этом убеждает и телеграмма Молотова Астахову, посланная 28 июля: «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступили правильно». Однако уже на следующий день, 29 июля, Молотов направил Астахову совсем другую телеграмму: «Если теперь немцы искренне меняют вехи и действительно хотят улучшить политические отношения с СССР, то они обязаны сказать нам, как они представляют конкретно это улучшение. Всякое улучшение отношений между двумя странами мы, конечно, приветствовали бы» . В тот же день, 29 июля, в «Правде» появилась большая статья А.А. Жданова, который тогда вместе с Молотовым являлся наиболее приобщенным к Сталину человеком, занимавшимся вопросами внешней политики. Статья была озаглавлена «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР».
Жданов утверждал, что «англо-франко-советские переговоры зашли в тупик», потому что англичане и французы хотят только «такого договора, в котором СССР выступал бы в роли батрака, несущего на своих плечах всю тяжесть обязательств», а на это «ни одна уважающая себя страна» не пойдет. В заключение Жданов заявлял, что Англии и Франции нужны только разговоры о договоре с СССР, чтобы оправдаться перед общественным мнением и «облегчить себе путь к сделке с агрессорами». Статья Жданова явно была направлена на оправдание возможного провала переговоров с Англией и Францией. По-видимому, именно в это время -
между 28 и 29 июля – Сталин решил начать переговоры о соглашении с Германией.
2 августа 1939 г. Риббентроп пригласил к себе Астахова и заявил ему: «Никаких серьезных противоречий между нашими странами нет. По всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться». На следующий день Шуленбург повторил то же самое Молотову . Немецкие дипломаты намекнули, что возможно разграничить интересы Германии и СССР при помощи секретного протокола.

Posted in Без рубрики |

конфликт СССР с Германией

Март 31, 2010 - 2:50 пп No Comments
В качестве доказательства «критики» приводят доклад Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г., где Сталин обрушился на «провокаторов войны», которые хотели бы спровоцировать конфликт СССР с Германией «без видимых на то оснований». Сталин сказал, что Советский Союз должен «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками». Он дважды повторил, что СССР будет проводить политику мира и укрепления деловых связей «со всеми странами» , то есть и с нацистской Германией.
Это явно был сигнал, направленный Германии. В.Я. Сиполс полагает, что «из таких слов сделать подобные выводы никак нельзя», но ближайший соратник Сталина, председатель Совета народных комиссаров и нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов думал иначе. Выступая на сессии Верховного Совета СССР 31 августа 1939 г. с докладом о ратификации советско-германского договора о ненападении, он напомнил о высказываниях Сталина на XVIII съезда ВКП(б) и подчеркнул, что Сталин «еще тогда поставил вопрос о возможности других, невраждебных добрососедских отношений между Германией и СССР. Теперь видно, что в Германии, в общем, правильно поняли эти заявления т. Сталина и сделали из этого практические выводы». 17 апреля 1939 г. во время встречи со статс-секретарем Министерства иностранных дел Германии Э. Вайцзекером советский полпред, согласно его собственному донесению, «ставит вопрос, как смотрит В(айцзекер) на перспективы отношений между СССР И Германией?» Вайцзекер ответил: «Мы искренне хотим развить с Вами экономические отношения» . В. Я. Сиполс почему-то считает, что в этой беседе инициатива «исходила не с советской, а с германской стороны», хотя в тексте донесения совершенно ясно сказано: «полпред ставит вопрос». С точки зрения «критиков», это доказывает, что «к началу весны 1939 г. Сталин уже сделал выбор в пользу активного сближения с Германией».
Еще более наглядным показателем поворота в советской внешней политике они считают смещение Литвинова – самого известного на Западе поборника коллективной безопасности – и замену его Молотовым, который одновременно остался председателем Совнаркома. Молотов сменил Литвинова 3 мая 1939 г., и уже 20 мая во время одной из своих первых встреч с немецким послом в Москве, графом фон Шуленбургом заявил: «Мы пришли к выводу, что для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база».
По мнению В. Я. Сиполса, Молотов тем самым дал «отрицательный ответ»6 на предложения Шуленбурга «урегулировать экономические отношения с СССР1, тогда как «критики» расценивают слова Молотова как предложение политического сотрудничества с Германией со стороны СССР, тем более, что, по словам самого Молотова, «видно было что для посла сделанное мною заявление было большой неожиданностью».
Достаточно ли этого, чтобы считать, что Сталин уже сделал окончательный выбор в пользу соглашения с Германией или он вел «двойную игру», выбирая, какой вариант будет выгоднее для Советского Союза: соглашение с Германией или союз с Англией и Францией? Мне кажется, совокупность фактов говорит, скорее, в пользу предположения о «двойной игре». В течение примерно двух месяцев политических переговоров с Германией не велось, тогда как московские переговоры о тройственном союзе СССР, Англии и Франции против Германии продолжались очень интенсивно.
В конце концов, СССР сделал выбор в пользу соглашения с Германией, но когда именно это произошло? Некоторые исследователи пишут, что «все решилось в последний час» , но факты этого не подтверждают. В докладе комиссии Яковлева говорится, что 11 августа 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) решило «вступить в официальное обсуждение поднятых немцами вопросов, о чем сообщить в Берлин»4. Яковлев не сказал, было ли зафиксировано это решение в протоколе заседаний Политбюро или в каком-либо ином документе. Во всяком случае, историки до сих пор не смогли ознакомиться с таким документом. В официальной публикации документов советской внешней политики также нет сообщения в Берлин о том, что советское правительство готово вступить в обсуждение поднятых немцами вопросов. Опубликована только телепрограмма Молотова временному советскому поверенному в делах в Германии Г.А. Астахову 11 августа 1939 года: «Перечень объектов, указанных в Вашем письме от 8 августа, нас интересует.
Разговоры о них требуют подготовки и некоторых переходных ступеней от торгово-кредитного соглашения к другим вопросам. Вести переговоры по этим вопросам предпочитаем в Москве»1. Если указанная Яковлевым дата соответствует действительности, то, значит, переговоры СССР с военными миссиями Англии и Франции, начавшиеся в Москве 12 августа, велись советским правительством только для отвода глаз или, может быть, для оказания давления на Германию, чтобы побудить ее к скорейшему заключении пакта о ненападении или выторговать более выгодные условия.
Есть, однако, серьезные основания думать, что принципиальное решение о соглашении с Германией было принято ранее 11 августа. В докладе комиссии Яковлева выделяется «принципиально важный рубеж» – с 26 июля по 3 августа 1939 года. «Именно в это время происходит активизация контактов на всех уровнях», причем «первый шаг делает германская сторона».
В качестве доказательства «критики» приводят доклад Сталина на XVIII съезде ВКП(б) 10 марта 1939 г., где Сталин обрушился на «провокаторов войны», которые хотели бы спровоцировать конфликт СССР с Германией «без видимых на то оснований». Сталин сказал, что Советский Союз должен «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками». Он дважды повторил, что СССР будет проводить политику мира и укрепления деловых связей «со всеми странами» , то есть и с нацистской Германией.
Это явно был сигнал, направленный Германии. В.Я. Сиполс полагает, что «из таких слов сделать подобные выводы никак нельзя», но ближайший соратник Сталина, председатель Совета народных комиссаров и нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов думал иначе. Выступая на сессии Верховного Совета СССР 31 августа 1939 г. с докладом о ратификации советско-германского договора о ненападении, он напомнил о высказываниях Сталина на XVIII съезда ВКП(б) и подчеркнул, что Сталин «еще тогда поставил вопрос о возможности других, невраждебных добрососедских отношений между Германией и СССР. Теперь видно, что в Германии, в общем, правильно поняли эти заявления т. Сталина и сделали из этого практические выводы». 17 апреля 1939 г. во время встречи со статс-секретарем Министерства иностранных дел Германии Э. Вайцзекером советский полпред, согласно его собственному донесению, «ставит вопрос, как смотрит В(айцзекер) на перспективы отношений между СССР И Германией?» Вайцзекер ответил: «Мы искренне хотим развить с Вами экономические отношения» . В. Я. Сиполс почему-то считает, что в этой беседе инициатива «исходила не с советской, а с германской стороны», хотя в тексте донесения совершенно ясно сказано: «полпред ставит вопрос». С точки зрения «критиков», это доказывает, что «к началу весны 1939 г. Сталин уже сделал выбор в пользу активного сближения с Германией».
Еще более наглядным показателем поворота в советской внешней политике они считают смещение Литвинова – самого известного на Западе поборника коллективной безопасности – и замену его Молотовым, который одновременно остался председателем Совнаркома. Молотов сменил Литвинова 3 мая 1939 г., и уже 20 мая во время одной из своих первых встреч с немецким послом в Москве, графом фон Шуленбургом заявил: «Мы пришли к выводу, что для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база».
По мнению В. Я. Сиполса, Молотов тем самым дал «отрицательный ответ»6 на предложения Шуленбурга «урегулировать экономические отношения с СССР1, тогда как «критики» расценивают слова Молотова как предложение политического сотрудничества с Германией со стороны СССР, тем более, что, по словам самого Молотова, «видно было что для посла сделанное мною заявление было большой неожиданностью».
Достаточно ли этого, чтобы считать, что Сталин уже сделал окончательный выбор в пользу соглашения с Германией или он вел «двойную игру», выбирая, какой вариант будет выгоднее для Советского Союза: соглашение с Германией или союз с Англией и Францией? Мне кажется, совокупность фактов говорит, скорее, в пользу предположения о «двойной игре». В течение примерно двух месяцев политических переговоров с Германией не велось, тогда как московские переговоры о тройственном союзе СССР, Англии и Франции против Германии продолжались очень интенсивно.
В конце концов, СССР сделал выбор в пользу соглашения с Германией, но когда именно это произошло? Некоторые исследователи пишут, что «все решилось в последний час» , но факты этого не подтверждают. В докладе комиссии Яковлева говорится, что 11 августа 1939 г. Политбюро ЦК ВКП(б) решило «вступить в официальное обсуждение поднятых немцами вопросов, о чем сообщить в Берлин»4. Яковлев не сказал, было ли зафиксировано это решение в протоколе заседаний Политбюро или в каком-либо ином документе. Во всяком случае, историки до сих пор не смогли ознакомиться с таким документом. В официальной публикации документов советской внешней политики также нет сообщения в Берлин о том, что советское правительство готово вступить в обсуждение поднятых немцами вопросов. Опубликована только телепрограмма Молотова временному советскому поверенному в делах в Германии Г.А. Астахову 11 августа 1939 года: «Перечень объектов, указанных в Вашем письме от 8 августа, нас интересует.
Разговоры о них требуют подготовки и некоторых переходных ступеней от торгово-кредитного соглашения к другим вопросам. Вести переговоры по этим вопросам предпочитаем в Москве»1. Если указанная Яковлевым дата соответствует действительности, то, значит, переговоры СССР с военными миссиями Англии и Франции, начавшиеся в Москве 12 августа, велись советским правительством только для отвода глаз или, может быть, для оказания давления на Германию, чтобы побудить ее к скорейшему заключении пакта о ненападении или выторговать более выгодные условия.
Есть, однако, серьезные основания думать, что принципиальное решение о соглашении с Германией было принято ранее 11 августа. В докладе комиссии Яковлева выделяется «принципиально важный рубеж» – с 26 июля по 3 августа 1939 года. «Именно в это время происходит активизация контактов на всех уровнях», причем «первый шаг делает германская сторона».

Posted in Без рубрики |

секретный «дополнительный протокол»

Март 28, 2010 - 11:56 пп No Comments
В постановлении Съезда от 24 декабря 1989 года, подписанном Горбачевым, говорилось: «Съезд народных депутатов СССР осуждает факт подписания «секретного дополнительного протокола» от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией. Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»3. В угоду все еще очень влиятельным поклонникам Сталина в постановлении была сделана попытка отделить секретный протокол от собственно пакта о ненападении, содержание которого будто бы «не расходилось с нормами международного права и договорной практикой государств, принятыми для подобного рода урегулирований».
После этого секретные протоколы были опубликованы в журнале «Международная жизнь» и в сборниках дипломатических документов, изданных Министерством иностранных дел СССР1 с пометкой «печатается по сохранившейся машинописной копии».
Лишь через три года, когда Горбачев уже ушел в отставку, Советский Союз распался, и президентом России стал Б. Н. Ельцин, газеты сообщили, что подлинники секретных протоколов обнаружены в советских архивах. «Известия» снабдили сообщения об этой «находке» выразительным заголовком «Подлинные протоколы позорного сговора».
В 1992 г. секретные протоколы все еще с пометкой «печатается по сохранившейся машинописной копии» были обнародованы в официальной публикации документов советской внешней политики, осуществленной Министерством иностранных дел Российской Федерации .
Формально постановление Съезда народных депутатов имело силу закона, но оно не остановило полемики вокруг советско-германского договора о ненападении, хотя её содержание изменилось. Разумеется, никто больше не отрицал существования секретных протоколов. Не имели большого успеха и предпринятые в соответствии с постановлением Съезда попытки отделить осужденный Съездом секретный «дополнительный протокол» от самого договора о ненападении, который будто бы «не может вызвать сколько-нибудь серьезных правовых или политических нареканий»4, несмотря на то, что дополнительный протокол, по словам подписавшего его наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова, «представлял органическую часть пакта».
Главное внимание российских историков теперь привлекали следующие вопросы:
1. Когда и кто начал процесс подготовки советско-германского пакта о ненападении? Германия или СССР? Сталин или Гитлер?
2. Какими соображениями руководствовалось сталинское руководство СССР, принимая решение о заключении пакта о ненападении с нацистской Германией?
3. Как оценить советско-германский пакт о ненападении и «дополнительный протокол» с точки зрения национальных интересов СССР?
Комиссия Яковлева пришла к выводу, что инициатором сближения с СССР была Германия. В докладе Комиссии сказано: «Со стороны Германии с конца 1938 – начала 1939 года начался зондаж возможностей улучшения
отношений с СССР» . С этим согласны почти все «традиционалисты» .
Они считают, что «после Мюнхена германское правительство осторожно взяло курс на сближение с СССР» . Уже 1 декабря 1938 г. Германия поставила вопрос о возобновлении торгового соглашения и начала переговоры по торговоэкономическим вопросам. 1 января 1939 г. на традиционном дипломатическом новогоднем приеме в Берлине Гитлер подошел к советскому послу (полпреду) А.Ф. Мерекалову и сказал ему несколько любезных слов; спросил о семье, о поездке в Москву, о житье в Берлине, пожелал послу успехов. Это было истолковано как желание Гитлера улучшить отношения с СССР.
С апреля 1939 г., когда Гитлер принял решение о нападении на Польшу и хотел её политически изолировать, немецкие дипломаты начали говорить советским представителям в Берлине о желательности нормализации советско-германских отношений.
«Критиков» такие доводы не убеждают. Они уверены, что инициатором сближения СССР с Германией был Советский Союз и лично Сталин. По их мнению, «на всем протяжении 1933-1939 гг. заинтересованность в улучшении политических отношений между СССР и Германией постоянно исходила только от Сталина». После Мюнхена эта тенденция еще более усилилась. «Приоритетной задачей послемюнхенской политики Сталина стало достижение соглашения с нацистской Германией», причем «это его решение было предопределено обозначившейся общностью внешнеполитических интересов советского и нацистского руководства»2.В постановлении Съезда от 24 декабря 1989 года, подписанном Горбачевым, говорилось: «Съезд народных депутатов СССР осуждает факт подписания «секретного дополнительного протокола» от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией. Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»3. В угоду все еще очень влиятельным поклонникам Сталина в постановлении была сделана попытка отделить секретный протокол от собственно пакта о ненападении, содержание которого будто бы «не расходилось с нормами международного права и договорной практикой государств, принятыми для подобного рода урегулирований».
После этого секретные протоколы были опубликованы в журнале «Международная жизнь» и в сборниках дипломатических документов, изданных Министерством иностранных дел СССР1 с пометкой «печатается по сохранившейся машинописной копии».
Лишь через три года, когда Горбачев уже ушел в отставку, Советский Союз распался, и президентом России стал Б. Н. Ельцин, газеты сообщили, что подлинники секретных протоколов обнаружены в советских архивах. «Известия» снабдили сообщения об этой «находке» выразительным заголовком «Подлинные протоколы позорного сговора».
В 1992 г. секретные протоколы все еще с пометкой «печатается по сохранившейся машинописной копии» были обнародованы в официальной публикации документов советской внешней политики, осуществленной Министерством иностранных дел Российской Федерации .
Формально постановление Съезда народных депутатов имело силу закона, но оно не остановило полемики вокруг советско-германского договора о ненападении, хотя её содержание изменилось. Разумеется, никто больше не отрицал существования секретных протоколов. Не имели большого успеха и предпринятые в соответствии с постановлением Съезда попытки отделить осужденный Съездом секретный «дополнительный протокол» от самого договора о ненападении, который будто бы «не может вызвать сколько-нибудь серьезных правовых или политических нареканий»4, несмотря на то, что дополнительный протокол, по словам подписавшего его наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова, «представлял органическую часть пакта».
Главное внимание российских историков теперь привлекали следующие вопросы:
1. Когда и кто начал процесс подготовки советско-германского пакта о ненападении? Германия или СССР? Сталин или Гитлер?
2. Какими соображениями руководствовалось сталинское руководство СССР, принимая решение о заключении пакта о ненападении с нацистской Германией?
3. Как оценить советско-германский пакт о ненападении и «дополнительный протокол» с точки зрения национальных интересов СССР?
Комиссия Яковлева пришла к выводу, что инициатором сближения с СССР была Германия. В докладе Комиссии сказано: «Со стороны Германии с конца 1938 – начала 1939 года начался зондаж возможностей улучшения
отношений с СССР» . С этим согласны почти все «традиционалисты» .
Они считают, что «после Мюнхена германское правительство осторожно взяло курс на сближение с СССР» . Уже 1 декабря 1938 г. Германия поставила вопрос о возобновлении торгового соглашения и начала переговоры по торговоэкономическим вопросам. 1 января 1939 г. на традиционном дипломатическом новогоднем приеме в Берлине Гитлер подошел к советскому послу (полпреду) А.Ф. Мерекалову и сказал ему несколько любезных слов; спросил о семье, о поездке в Москву, о житье в Берлине, пожелал послу успехов. Это было истолковано как желание Гитлера улучшить отношения с СССР.
С апреля 1939 г., когда Гитлер принял решение о нападении на Польшу и хотел её политически изолировать, немецкие дипломаты начали говорить советским представителям в Берлине о желательности нормализации советско-германских отношений.
«Критиков» такие доводы не убеждают. Они уверены, что инициатором сближения СССР с Германией был Советский Союз и лично Сталин. По их мнению, «на всем протяжении 1933-1939 гг. заинтересованность в улучшении политических отношений между СССР и Германией постоянно исходила только от Сталина». После Мюнхена эта тенденция еще более усилилась. «Приоритетной задачей послемюнхенской политики Сталина стало достижение соглашения с нацистской Германией», причем «это его решение было предопределено обозначившейся общностью внешнеполитических интересов советского и нацистского руководства»2.
В постановлении Съезда от 24 декабря 1989 года, подписанном Горбачевым, говорилось: «Съезд народных депутатов СССР осуждает факт подписания «секретного дополнительного протокола» от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией. Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания»3. В угоду все еще очень влиятельным поклонникам Сталина в постановлении была сделана попытка отделить секретный протокол от собственно пакта о ненападении, содержание которого будто бы «не расходилось с нормами международного права и договорной практикой государств, принятыми для подобного рода урегулирований».
После этого секретные протоколы были опубликованы в журнале «Международная жизнь» и в сборниках дипломатических документов, изданных Министерством иностранных дел СССР1 с пометкой «печатается по сохранившейся машинописной копии».
Лишь через три года, когда Горбачев уже ушел в отставку, Советский Союз распался, и президентом России стал Б. Н. Ельцин, газеты сообщили, что подлинники секретных протоколов обнаружены в советских архивах. «Известия» снабдили сообщения об этой «находке» выразительным заголовком «Подлинные протоколы позорного сговора».
В 1992 г. секретные протоколы все еще с пометкой «печатается по сохранившейся машинописной копии» были обнародованы в официальной публикации документов советской внешней политики, осуществленной Министерством иностранных дел Российской Федерации .
Формально постановление Съезда народных депутатов имело силу закона, но оно не остановило полемики вокруг советско-германского договора о ненападении, хотя её содержание изменилось. Разумеется, никто больше не отрицал существования секретных протоколов. Не имели большого успеха и предпринятые в соответствии с постановлением Съезда попытки отделить осужденный Съездом секретный «дополнительный протокол» от самого договора о ненападении, который будто бы «не может вызвать сколько-нибудь серьезных правовых или политических нареканий»4, несмотря на то, что дополнительный протокол, по словам подписавшего его наркома иностранных дел СССР В.М. Молотова, «представлял органическую часть пакта».
Главное внимание российских историков теперь привлекали следующие вопросы:
1. Когда и кто начал процесс подготовки советско-германского пакта о ненападении? Германия или СССР? Сталин или Гитлер?
2. Какими соображениями руководствовалось сталинское руководство СССР, принимая решение о заключении пакта о ненападении с нацистской Германией?
3. Как оценить советско-германский пакт о ненападении и «дополнительный протокол» с точки зрения национальных интересов СССР?
Комиссия Яковлева пришла к выводу, что инициатором сближения с СССР была Германия. В докладе Комиссии сказано: «Со стороны Германии с конца 1938 – начала 1939 года начался зондаж возможностей улучшения
отношений с СССР» . С этим согласны почти все «традиционалисты» .
Они считают, что «после Мюнхена германское правительство осторожно взяло курс на сближение с СССР» . Уже 1 декабря 1938 г. Германия поставила вопрос о возобновлении торгового соглашения и начала переговоры по торговоэкономическим вопросам. 1 января 1939 г. на традиционном дипломатическом новогоднем приеме в Берлине Гитлер подошел к советскому послу (полпреду) А.Ф. Мерекалову и сказал ему несколько любезных слов; спросил о семье, о поездке в Москву, о житье в Берлине, пожелал послу успехов. Это было истолковано как желание Гитлера улучшить отношения с СССР.
С апреля 1939 г., когда Гитлер принял решение о нападении на Польшу и хотел её политически изолировать, немецкие дипломаты начали говорить советским представителям в Берлине о желательности нормализации советско-германских отношений.
«Критиков» такие доводы не убеждают. Они уверены, что инициатором сближения СССР с Германией был Советский Союз и лично Сталин. По их мнению, «на всем протяжении 1933-1939 гг. заинтересованность в улучшении политических отношений между СССР и Германией постоянно исходила только от Сталина». После Мюнхена эта тенденция еще более усилилась. «Приоритетной задачей послемюнхенской политики Сталина стало достижение соглашения с нацистской Германией», причем «это его решение было предопределено обозначившейся общностью внешнеполитических интересов советского и нацистского руководства»2.

Posted in Без рубрики |

период «перестройки»

Март 28, 2010 - 11:51 пп No Comments
Даже в 1988-1989 гг., в период «перестройки», начатой Генеральным секретарем ЦК КПСС М.С.Горбачевым, когда цензура была фактически ликвидирована, и стало возможно публично говорить о секретных протоколах, многие советские люди отказывались верить в их существование. В это время вопрос о секретных протоколах стал объектом острейшей политической борьбы, тесно связанной с развернувшимся в странах Прибалтики движением за выход из Советского Союза.
На первом Съезде народных депутатов СССР летом 1989 г. депутат от Эстонии И.Н. Грязин впервые огласил текст «дополнительного протокола», который до этого оставался неизвестным подавляющему большинству советских людей. По инициативе депутатов от Прибалтики Съезд сформировал «Комиссию по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года», куда вошли 25 депутатов, в том числе представители прибалтийских стран, работники ЦК КПСС и будущий патриарх Московский и всея Руси (тогда еще митрополит) Алексий. Возглавил комиссию член Политбюро и секретарь ЦК КПСС А.Н. Яковлев.
Горбачев, руководивший работой Съезда, не препятствовал созданию комиссии, но утверждал, что подлинник секретного протокола 23 августа 1939 г. не обнаружен ни в СССР, ни в Германии1, тогда как на самом деле он лежал в архиве Политбюро ЦК КПСС и, по свидетельству сотрудников Горбачева, был ему хорошо известен. Через полгода Комиссия Яковлева доложила второму Съезду народных депутатов, что «секретный дополнительный протокол от 23 августа 1939 года существовал, хотя его оригинал не обнаружен ни в советских, ни в зарубежных архивах». Комиссия предложила осудить факт подписания секретных протоколов и признать их юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания.
Некоторые депутаты отказывались верить Комиссии; другие не соглашались с её выводами. Они понимали, что признание «дополнительного протокола» недействительным с момента подписания ставит под сомнение законность присоединения прибалтийских государств, Бессарабии и Северной Буковины к Советскому Союзу; и может дать основание для обвинения СССР в их захвате. «Как же так согласиться нам, советским людям, что мы завоеватели!»3 – с негодованием воскликнул депутат И.И. Сухов. «Принимая такое решение, мы становимся на путь развала государства. Если и дальше так пойдем, то скоро поставим под сомнение решение Богдана Хмельницкого на Переяславской раде!.. Я призываю вас к разуму Взываю!»4 – говорил депутат от Украины В.С. Образ.
Все критики представленного Комиссией проекта постановления ссылались на то, что подлинник «дополнительного протокола» не найден и, следовательно, – как сказал один из депутатов: «Съезд осуждает несуществующие документы»5. От имени «жертв сделки 23 августа 1939 года – балтийских народов» им страстно возражал латвийский депутат, коммунист с 50-летним стажем М.Г. Вульфсон. Он требовал осудить «позорные последствия сговора двух алчных, жестоких тиранов двадцатого века» – Гитлера и Сталина – и заверял депутатов, как вскоре выяснилось, напрасно: «Нет для вас врага в Балтике, нет».
Поставленный на голосование проект комиссии Яковлева не собрал необходимого большинства голосов. Решено было внести в него поправки и снова поставить на голосование. На следующий день Яковлев опять доказывал, что «дополнительный протокол» все же существовал, хотя его подлинник не обнаружен. Комиссия внесла в свой проект несколько поправок, ослаблявших критику предвоенной советской политики, но и тогда часть депутатов голосовала против проекта. За постановление Съезда, одобрявшее переработанный проект комиссии Яковлева, голосовало 1432 депутата, против – 252, воздержались 264 депутата .
Даже в 1988-1989 гг., в период «перестройки», начатой Генеральным секретарем ЦК КПСС М.С.Горбачевым, когда цензура была фактически ликвидирована, и стало возможно публично говорить о секретных протоколах, многие советские люди отказывались верить в их существование.
В это время вопрос о секретных протоколах стал объектом острейшей политической борьбы, тесно связанной с развернувшимся в странах Прибалтики движением за выход из Советского Союза.
На первом Съезде народных депутатов СССР летом 1989 г. депутат от Эстонии И.Н. Грязин впервые огласил текст «дополнительного протокола», который до этого оставался неизвестным подавляющему большинству советских людей. По инициативе депутатов от Прибалтики Съезд сформировал «Комиссию по политической и правовой оценке советско-германского договора о ненападении от 1939 года», куда вошли 25 депутатов, в том числе представители прибалтийских стран, работники ЦК КПСС и будущий патриарх Московский и всея Руси (тогда еще митрополит) Алексий. Возглавил комиссию член Политбюро и секретарь ЦК КПСС А.Н. Яковлев.
Горбачев, руководивший работой Съезда, не препятствовал созданию комиссии, но утверждал, что подлинник секретного протокола 23 августа 1939 г. не обнаружен ни в СССР, ни в Германии1, тогда как на самом деле он лежал в архиве Политбюро ЦК КПСС и, по свидетельству сотрудников Горбачева, был ему хорошо известен. Через полгода Комиссия Яковлева доложила второму Съезду народных депутатов, что «секретный дополнительный протокол от 23 августа 1939 года существовал, хотя его оригинал не обнаружен ни в советских, ни в зарубежных архивах». Комиссия предложила осудить факт подписания секретных протоколов и признать их юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания.
Некоторые депутаты отказывались верить Комиссии; другие не соглашались с её выводами. Они понимали, что признание «дополнительного протокола» недействительным с момента подписания ставит под сомнение законность присоединения прибалтийских государств, Бессарабии и Северной Буковины к Советскому Союзу; и может дать основание для обвинения СССР в их захвате. «Как же так согласиться нам, советским людям, что мы завоеватели!»3 – с негодованием воскликнул депутат И.И. Сухов. «Принимая такое решение, мы становимся на путь развала государства. Если и дальше так пойдем, то скоро поставим под сомнение решение Богдана Хмельницкого на Переяславской раде!.. Я призываю вас к разуму Взываю!»4 – говорил депутат от Украины В.С. Образ.
Все критики представленного Комиссией проекта постановления ссылались на то, что подлинник «дополнительного протокола» не найден и, следовательно, – как сказал один из депутатов: «Съезд осуждает несуществующие документы»5. От имени «жертв сделки 23 августа 1939 года – балтийских народов» им страстно возражал латвийский депутат, коммунист с 50-летним стажем М.Г. Вульфсон. Он требовал осудить «позорные последствия сговора двух алчных, жестоких тиранов двадцатого века» – Гитлера и Сталина – и заверял депутатов, как вскоре выяснилось, напрасно: «Нет для вас врага в Балтике, нет».
Поставленный на голосование проект комиссии Яковлева не собрал необходимого большинства голосов. Решено было внести в него поправки и снова поставить на голосование. На следующий день Яковлев опять доказывал, что «дополнительный протокол» все же существовал, хотя его подлинник не обнаружен. Комиссия внесла в свой проект несколько поправок, ослаблявших критику предвоенной советской политики, но и тогда часть депутатов голосовала против проекта. За постановление Съезда, одобрявшее переработанный проект комиссии Яковлева, голосовало 1432 депутата, против – 252, воздержались 264 депутата .

Posted in Без рубрики |

«Договор о дружбе и границе»

Март 28, 2010 - 11:44 пп No Comments
Мюнхенская конференция
У Гитлера Мюнхенская конференция породила уверенность в своей безнаказанности; в том, что ни Англия, ни Франция не решатся противодействовать ему военной силой и, следовательно, можно захватывать соседние государства, не опасаясь серьезного отпора. «Я видел этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы напасть. Они не пойдут дальше блокады», – говорил Гитлер своим
Пожалуй, самое удивительное в изучении советско-германского пакта о ненападении в СССР состоит в том, что его важнейшая часть – секретный «дополнительный протокол», в течение полувека оставался неизвестным большинству советских людей и даже многим историкам. Ознакомиться с текстом «дополнительного протокола», опубликованным США, Англией и Францией еще в 1948 г.1, могли лишь те, сравнительно немногочисленные советские специалисты, которые владели иностранными языками и имели «допуск» в «спецхраны» центральных советских библиотек.
Но и для них это было, так сказать, потаенное знание. Поделиться им публично они не могли, потому что цензура не допускала никаких упоминаний о «дополнительном протоколе» 23 августа 1939 г. (как и о советско-германском «договоре о дружбе и границе» от 28 сентября 1939 г. и приложенных к нему трех секретных протоколах).
Конечно, каждый, кто удосужился бы заглянуть в старые советские газеты за сентябрь 1939 г., мог обнаружить там германо-советское коммюнике, где говорилось, что Германия и СССР установили «демаркационную линию» между германскими и советскими армиями, действующими в Польше, и увидеть на карте эту линию, полностью соответствовавшую «дополнительному протоколу». Это показывало, что между гитлеровской Германией и СССР явно имеются какие-то договоренности о совместных действиях.
«Договор о дружбе и границе» (разумеется, без секретных протоколов) и карта новой германо-советской границы, проведенной по территории Польши, также были опубликованы в советской печати . Однако читателей старых газет было немного, а огромная, длительная и страшная Великая Отечественная война Советского Союза против гитлеровской Германии как бы вычеркнула из памяти советских людей факты сравнительно кратковременного довоенного сотрудничества СССР и Германии. Мысль о том, что Советский Союз мог сотрудничать со своим злейшим врагом – нацистской Германией, казалась им невероятной и оскорбительной.Мюнхенская конференция
У Гитлера Мюнхенская конференция породила уверенность в своей безнаказанности; в том, что ни Англия, ни Франция не решатся противодействовать ему военной силой и, следовательно, можно захватывать соседние государства, не опасаясь серьезного отпора. «Я видел этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы напасть. Они не пойдут дальше блокады», – говорил Гитлер своим
Пожалуй, самое удивительное в изучении советско-германского пакта о ненападении в СССР состоит в том, что его важнейшая часть – секретный «дополнительный протокол», в течение полувека оставался неизвестным большинству советских людей и даже многим историкам. Ознакомиться с текстом «дополнительного протокола», опубликованным США, Англией и Францией еще в 1948 г.1, могли лишь те, сравнительно немногочисленные советские специалисты, которые владели иностранными языками и имели «допуск» в «спецхраны» центральных советских библиотек.
Но и для них это было, так сказать, потаенное знание. Поделиться им публично они не могли, потому что цензура не допускала никаких упоминаний о «дополнительном протоколе» 23 августа 1939 г. (как и о советско-германском «договоре о дружбе и границе» от 28 сентября 1939 г. и приложенных к нему трех секретных протоколах).
Конечно, каждый, кто удосужился бы заглянуть в старые советские газеты за сентябрь 1939 г., мог обнаружить там германо-советское коммюнике, где говорилось, что Германия и СССР установили «демаркационную линию» между германскими и советскими армиями, действующими в Польше, и увидеть на карте эту линию, полностью соответствовавшую «дополнительному протоколу». Это показывало, что между гитлеровской Германией и СССР явно имеются какие-то договоренности о совместных действиях.
«Договор о дружбе и границе» (разумеется, без секретных протоколов) и карта новой германо-советской границы, проведенной по территории Польши, также были опубликованы в советской печати . Однако читателей старых газет было немного, а огромная, длительная и страшная Великая Отечественная война Советского Союза против гитлеровской Германии как бы вычеркнула из памяти советских людей факты сравнительно кратковременного довоенного сотрудничества СССР и Германии. Мысль о том, что Советский Союз мог сотрудничать со своим злейшим врагом – нацистской Германией, казалась им невероятной и оскорбительной.Мюнхенская конференция
У Гитлера Мюнхенская конференция породила уверенность в своей безнаказанности; в том, что ни Англия, ни Франция не решатся противодействовать ему военной силой и, следовательно, можно захватывать соседние государства, не опасаясь серьезного отпора. «Я видел этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы напасть. Они не пойдут дальше блокады», – говорил Гитлер своим
Пожалуй, самое удивительное в изучении советско-германского пакта о ненападении в СССР состоит в том, что его важнейшая часть – секретный «дополнительный протокол», в течение полувека оставался неизвестным большинству советских людей и даже многим историкам. Ознакомиться с текстом «дополнительного протокола», опубликованным США, Англией и Францией еще в 1948 г.1, могли лишь те, сравнительно немногочисленные советские специалисты, которые владели иностранными языками и имели «допуск» в «спецхраны» центральных советских библиотек.
Но и для них это было, так сказать, потаенное знание. Поделиться им публично они не могли, потому что цензура не допускала никаких упоминаний о «дополнительном протоколе» 23 августа 1939 г. (как и о советско-германском «договоре о дружбе и границе» от 28 сентября 1939 г. и приложенных к нему трех секретных протоколах).
Конечно, каждый, кто удосужился бы заглянуть в старые советские газеты за сентябрь 1939 г., мог обнаружить там германо-советское коммюнике, где говорилось, что Германия и СССР установили «демаркационную линию» между германскими и советскими армиями, действующими в Польше, и увидеть на карте эту линию, полностью соответствовавшую «дополнительному протоколу». Это показывало, что между гитлеровской Германией и СССР явно имеются какие-то договоренности о совместных действиях.
«Договор о дружбе и границе» (разумеется, без секретных протоколов) и карта новой германо-советской границы, проведенной по территории Польши, также были опубликованы в советской печати . Однако читателей старых газет было немного, а огромная, длительная и страшная Великая Отечественная война Советского Союза против гитлеровской Германии как бы вычеркнула из памяти советских людей факты сравнительно кратковременного довоенного сотрудничества СССР и Германии. Мысль о том, что Советский Союз мог сотрудничать со своим злейшим врагом – нацистской Германией, казалась им невероятной и оскорбительной.
Мюнхенская конференция
У Гитлера Мюнхенская конференция породила уверенность в своей безнаказанности; в том, что ни Англия, ни Франция не решатся противодействовать ему военной силой и, следовательно, можно захватывать соседние государства, не опасаясь серьезного отпора. «Я видел этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы напасть. Они не пойдут дальше блокады», – говорил Гитлер своим
Пожалуй, самое удивительное в изучении советско-германского пакта о ненападении в СССР состоит в том, что его важнейшая часть – секретный «дополнительный протокол», в течение полувека оставался неизвестным большинству советских людей и даже многим историкам.
Ознакомиться с текстом «дополнительного протокола», опубликованным США, Англией и Францией еще в 1948 г.1, могли лишь те, сравнительно немногочисленные советские специалисты, которые владели иностранными языками и имели «допуск» в «спецхраны» центральных советских библиотек.
Но и для них это было, так сказать, потаенное знание. Поделиться им публично они не могли, потому что цензура не допускала никаких упоминаний о «дополнительном протоколе» 23 августа 1939 г. (как и о советско-германском «договоре о дружбе и границе» от 28 сентября 1939 г. и приложенных к нему трех секретных протоколах).
Конечно, каждый, кто удосужился бы заглянуть в старые советские газеты за сентябрь 1939 г., мог обнаружить там германо-советское коммюнике, где говорилось, что Германия и СССР установили «демаркационную линию» между германскими и советскими армиями, действующими в Польше, и увидеть на карте эту линию, полностью соответствовавшую «дополнительному протоколу». Это показывало, что между гитлеровской Германией и СССР явно имеются какие-то договоренности о совместных действиях.
«Договор о дружбе и границе» (разумеется, без секретных протоколов) и карта новой германо-советской границы, проведенной по территории Польши, также были опубликованы в советской печати . Однако читателей старых газет было немного, а огромная, длительная и страшная Великая Отечественная война Советского Союза против гитлеровской Германии как бы вычеркнула из памяти советских людей факты сравнительно кратковременного довоенного сотрудничества СССР и Германии. Мысль о том, что Советский Союз мог сотрудничать со своим злейшим врагом – нацистской Германией, казалась им невероятной и оскорбительной.

Posted in Без рубрики |

Поют «Интернационал»

Март 28, 2010 - 11:40 пп No Comments
Англо-французский ультиматум вынудил чехословацкое правительство согласиться на передачу Судетской области Германии (хотя значительная часть населения Чехословакии требовала защищаться). «В Праге происходят потрясающие сцены», – докладывал в Москву советский полпред. – Толпы поют национальный гимн и буквально плачут. Поют «Интернационал». В речах первая надежда на помощь СССР, призывы защищаться, созвать парламент, сбросить правительство. Офицеров качают, заставляют произносить патриотические речи. Гитлер и Чемберлен одинаково возбуждают ненависть».
Многие документы еще недоступны исследователям, но, тем не менее, с 1958 г. известно, что 25 сентября 1938 г. советское правительство сообщило начальнику французского генерального штаба генералу Гамелену: «Наше командование приняло пока следующие предупредительные меры:
1. 30 стрелковых дивизий придвинуты в районы, прилегающие непосредственно к западной границе. То же самое сделано в отношении кавалерийских дивизий.
2. Части, соответственно, пополнены резервистами.
3. Что касается наших технических войск – авиации и танковых частей, то они у нас в полной готовности».
В 70-е годы в архиве советского Министерства обороны были обнаружены директивы народного комиссара обороны СССР К.Е. Ворошилова командованию ряда военных округов (в первую очередь, приграничным Киевскому и Белорусскому округам), предписывающие придвинуть к западным границам СССР крупные военные силы. В общей сложности в боевую готовность были приведены 1 танковый корпус, 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, 7 танковых и одна мотострелковая бригада, 12 авиабригад и 7 укрепленных районов, а в системе противовоздушной обороны – 2 корпуса, 1 дивизия, 2 бригады, 16 полков и отдельные зенитные артиллерийские дивизионы .
Помимо этого в боевую готовность был приведен второй эшелон войск, состоящий из 30 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, 2 танковых корпусов, 15 отдельных танковых бригад, 34 авиационных баз . Ворошилов доложил Сталину и Молотову, что «в случае необходимости посылки авиации в Чехословакию подготовляются и могут быть отправлены 30.IX с.г. следующие авиачасти»: 4 полка бомбардировщиков – 246 самолетов и 4 полка истребителей – 302 самолета.
По свидетельству маршала М.В. Захарова, занимавшего тогда должность помощника начальника Генерального штаба по организационно-мобилизационному и материально-техническим вопросам, в дни Мюнхенской конференции – 28 и 29 сентября 1938 г. – под видом учебных сборов началось «частичное отмобилизование войск» в европейских военных округах вплоть до Урала. В армию было призвано до 330 тысяч человек.
Эти сведения никем не опровергнуты и, по-моему, доказывают, что Советский Союз серьезно готовился к военным действиям в защиту Чехословакии. Однако чехословацкое правительство не обратилось за
помощью ни к Советскому Союзу, ни к Лиге наций; не решилось оборонять свои границы, а под давлением Англии и Франции капитулировало перед Германией.
В литературе неоднократно указывалось, что Мюнхенская конференция разрушила систему коллективной безопасности и привела к перегруппировке политических сил в Европе в пользу Германии; что «для гитлеровской Германии итоги мюнхенского сговора были сопоставимы с результатами победоносной войны, выигранной без единого выстрела».
Гораздо меньше внимания уделяли воздействию Мюнхенской Конференции на психологию руководителей главных европейских держав, хотя оно имело большое значение. После первой личной встречи с Гитлером у Чемберлена, по его собственным словам, «сложилось впечатление, что это – человек, на слово которого можно положиться». Чемберлен и – в меньшей степени – глава французского правительства Э. Даладье думали, что в Мюнхене им удалось «откупиться» от войны за счет Чехословакии. После того, как Гитлер в марте 1939 г., вопреки данным им в Мюнхене обязательствам, захватил остатки Чехословакии, их иллюзии рассеялись, но далеко не сразу и не полностью.

Англо-французский ультиматум вынудил чехословацкое правительство согласиться на передачу Судетской области Германии (хотя значительная часть населения Чехословакии требовала защищаться). «В Праге происходят потрясающие сцены», – докладывал в Москву советский полпред. – Толпы поют национальный гимн и буквально плачут. Поют «Интернационал». В речах первая надежда на помощь СССР, призывы защищаться, созвать парламент, сбросить правительство. Офицеров качают, заставляют произносить патриотические речи. Гитлер и Чемберлен одинаково возбуждают ненависть».

Многие документы еще недоступны исследователям, но, тем не менее, с 1958 г. известно, что 25 сентября 1938 г. советское правительство сообщило начальнику французского генерального штаба генералу Гамелену: «Наше командование приняло пока следующие предупредительные меры:

1. 30 стрелковых дивизий придвинуты в районы, прилегающие непосредственно к западной границе. То же самое сделано в отношении кавалерийских дивизий.

2. Части, соответственно, пополнены резервистами.

3. Что касается наших технических войск – авиации и танковых частей, то они у нас в полной готовности».

В 70-е годы в архиве советского Министерства обороны были обнаружены директивы народного комиссара обороны СССР К.Е. Ворошилова командованию ряда военных округов (в первую очередь, приграничным Киевскому и Белорусскому округам), предписывающие придвинуть к западным границам СССР крупные военные силы. В общей сложности в боевую готовность были приведены 1 танковый корпус, 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, 7 танковых и одна мотострелковая бригада, 12 авиабригад и 7 укрепленных районов, а в системе противовоздушной обороны – 2 корпуса, 1 дивизия, 2 бригады, 16 полков и отдельные зенитные артиллерийские дивизионы .

Помимо этого в боевую готовность был приведен второй эшелон войск, состоящий из 30 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, 2 танковых корпусов, 15 отдельных танковых бригад, 34 авиационных баз . Ворошилов доложил Сталину и Молотову, что «в случае необходимости посылки авиации в Чехословакию подготовляются и могут быть отправлены 30.IX с.г. следующие авиачасти»: 4 полка бомбардировщиков – 246 самолетов и 4 полка истребителей – 302 самолета.

По свидетельству маршала М.В. Захарова, занимавшего тогда должность помощника начальника Генерального штаба по организационно-мобилизационному и материально-техническим вопросам, в дни Мюнхенской конференции – 28 и 29 сентября 1938 г. – под видом учебных сборов началось «частичное отмобилизование войск» в европейских военных округах вплоть до Урала. В армию было призвано до 330 тысяч человек.

Эти сведения никем не опровергнуты и, по-моему, доказывают, что Советский Союз серьезно готовился к военным действиям в защиту Чехословакии. Однако чехословацкое правительство не обратилось за

помощью ни к Советскому Союзу, ни к Лиге наций; не решилось оборонять свои границы, а под давлением Англии и Франции капитулировало перед Германией.

В литературе неоднократно указывалось, что Мюнхенская конференция разрушила систему коллективной безопасности и привела к перегруппировке политических сил в Европе в пользу Германии; что «для гитлеровской Германии итоги мюнхенского сговора были сопоставимы с результатами победоносной войны, выигранной без единого выстрела».

Гораздо меньше внимания уделяли воздействию Мюнхенской Конференции на психологию руководителей главных европейских держав, хотя оно имело большое значение. После первой личной встречи с Гитлером у Чемберлена, по его собственным словам, «сложилось впечатление, что это – человек, на слово которого можно положиться». Чемберлен и – в меньшей степени – глава французского правительства Э. Даладье думали, что в Мюнхене им удалось «откупиться» от войны за счет Чехословакии. После того, как Гитлер в марте 1939 г., вопреки данным им в Мюнхене обязательствам, захватил остатки Чехословакии, их иллюзии рассеялись, но далеко не сразу и не полностью.

Posted in Без рубрики |

территориальные претензии

Март 27, 2010 - 6:36 пп No Comments
генералам.
Еще одна важная проблема, связанная с Мюнхенской конференцией, к сожалению, не привлекла большого внимания российских историков. Её поднимал только Г.Ф. Матвеев .
Речь идет о защите интересов национальных меньшинств и праве наций на самоопределение. Именно защитой прав национальных меньшинств, их желанием воссоединиться с частью нации, проживающей в соседних государствах, Германия, Польша и Венгрия оправдывали свои территориальные претензии к Чехословакии. Германия требовала передать ей Судетскую область, населенную в основном немцами, Польша -Тешинскую область, где проживало многочисленное польское население, Венгрия – Закарпатскую Украину и часть Словакии, где издавна жили венгры. Официально Мюнхенская конференция и была созвана как раз для того, чтобы урегулировать проблемы национальных меньшинств, проживавших в Чехословакии.
В Мюнхене было решено в течение 10 дней передать Германии Судетскую область, причем Германия и Италия обещали гарантировать новые границы Чехословакии, «как только будет урегулирован вопрос о польском и венгерском меньшинствах в Чехословакии».
Уже на следующий день польское правительство при поддержке Германии предъявило Чехлословакии ультиматум, требуя передачи ей Тешинской области. Чехословакия была вынуждена принять польский ультиматум, и 2 октября 1938 г. польские войска вступили в Тешинскую область.
Через 4 дня, – 6 октября 1938 г., – Словакия объявила о своей автономии, сделав крупный шаг к отделению от Чехословакии. Еще через месяц – 2 ноября 1938 г. – решением так называемого Венского арбитража Германия и Италия передали Венгрии Закарпатскую Украину и часть Словакии. То, что осталось от Чехословакии было оккупировано Германией 15 марта 1939 г.
Польша и Венгрия, которые участвовали в расчленении Чехословакии, тоже были многонациональными государствами, но их правители, явно не ожидали, что вскоре соседние страны, ссылаясь на необходимость защиты национальных меньшинств, предъявят им аналогичные территориальные требования, и это будет иметь тяжелейшие последствия.
Опыт последующих десятилетий, в том числе распад СССР и Югославии, военные столкновения вновь образовавшихся азиатских и африканских государств друг с другом наглядно показал, что необходимая защита национальных меньшинств и признанное Организацией Объединенных Наций право на национальное самоопределение нередко вступают в противоречие с не менее законным принципом территориальной целостности ранее образовавшихся государств; сопровождаются этническими столкновениями, а иногда и войнами. Возникает вопрос, когда, в каких масштабах и в каких формах необходимо самоопределение наций вплоть до образования самостоятельных государств? Любая ли этническая группа, независимо от её численности, имеет право на создание самостоятельного государства или существуют какие-то пределы?
Советско-германский пакт о ненападени

Еще одна важная проблема, связанная с Мюнхенской конференцией, к сожалению, не привлекла большого внимания российских историков. Её поднимал только Г.Ф. Матвеев .

Речь идет о защите интересов национальных меньшинств и праве наций на самоопределение. Именно защитой прав национальных меньшинств, их желанием воссоединиться с частью нации, проживающей в соседних государствах, Германия, Польша и Венгрия оправдывали свои территориальные претензии к Чехословакии. Германия требовала передать ей Судетскую область, населенную в основном немцами, Польша -Тешинскую область, где проживало многочисленное польское население, Венгрия – Закарпатскую Украину и часть Словакии, где издавна жили венгры. Официально Мюнхенская конференция и была созвана как раз для того, чтобы урегулировать проблемы национальных меньшинств, проживавших в Чехословакии.

В Мюнхене было решено в течение 10 дней передать Германии Судетскую область, причем Германия и Италия обещали гарантировать новые границы Чехословакии, «как только будет урегулирован вопрос о польском и венгерском меньшинствах в Чехословакии».

Уже на следующий день польское правительство при поддержке Германии предъявило Чехлословакии ультиматум, требуя передачи ей Тешинской области. Чехословакия была вынуждена принять польский ультиматум, и 2 октября 1938 г. польские войска вступили в Тешинскую область.

Через 4 дня, – 6 октября 1938 г., – Словакия объявила о своей автономии, сделав крупный шаг к отделению от Чехословакии. Еще через месяц – 2 ноября 1938 г. – решением так называемого Венского арбитража Германия и Италия передали Венгрии Закарпатскую Украину и часть Словакии. То, что осталось от Чехословакии было оккупировано Германией 15 марта 1939 г.

Польша и Венгрия, которые участвовали в расчленении Чехословакии, тоже были многонациональными государствами, но их правители, явно не ожидали, что вскоре соседние страны, ссылаясь на необходимость защиты национальных меньшинств, предъявят им аналогичные территориальные требования, и это будет иметь тяжелейшие последствия.

Опыт последующих десятилетий, в том числе распад СССР и Югославии, военные столкновения вновь образовавшихся азиатских и африканских государств друг с другом наглядно показал, что необходимая защита национальных меньшинств и признанное Организацией Объединенных Наций право на национальное самоопределение нередко вступают в противоречие с не менее законным принципом территориальной целостности ранее образовавшихся государств; сопровождаются этническими столкновениями, а иногда и войнами.

Возникает вопрос, когда, в каких масштабах и в каких формах необходимо самоопределение наций вплоть до образования самостоятельных государств? Любая ли этническая группа, независимо от её численности, имеет право на создание самостоятельного государства или существуют какие-то пределы?

Posted in Без рубрики |

Стремление Третьего Рейха

Март 27, 2010 - 6:29 пп No Comments
Большинство современных российских историков по-прежнему считают, что «в этих соглашениях с гитлеровской Германией совершенно ясно обнаружилось стремление английского и французского правительств отвести от себя угрозу гитлеровской агрессии в расчете на то, что мюнхенское и другие подобные соглашения уже открыли ворота для гитлеровской агрессии на Восток, в направлении Советского Союза». Лишь немногие историки, не приводя, впрочем, никаких доказательств, полагают, что «рассуждения относительно «подталкивания» германской агрессии на восток как чуть ли не одной из доминант британской внешней политики относятся к числу пропагандистских клише, в свое время взятых на вооружение советской исторической наукой, а не итогом серьезного анализа такого сложного явления, каким являлась политика «умиротворения».
Историки, убежденные в том, что Англия и Франция хотели направить агрессию гитлеровской Германии против СССР, указывают, что вскоре после Мюнхенской конференции в печати Англии, Франции и США появились публикации о возможности создания так называемой «Великой Украины», куда вошла бы отделенная от СССР советская Украина и Закарпатская Украина. Они напоминают, что 24 ноября 1938 г. Чемберлен и Даладье вместе со своими министрами иностранных дел Э. Галифаксом и Ж. Бонне обсуждали положение, сложившееся после мюнхенской конференции. В записи их переговоров сказано: «Г-н Чемберлен спросил, какова бы была позиция Франции, если бы Россия попросила Францию о помощи на том основании, что Германия спровоцировала бы сепаратистское движение на Украине? Г-н Бонне объяснил, что французские обязательства перед Россией вступят в силу только в случае прямой атаки Германии на русскую территорию. Г-н Чемберлен сказал, что он расценивает ответ г-на Бонне как полностью удовлетворительный».
При подписании франко-германской декларации министр иностранных дел Германии И. Риббентроп и министр иностранных дел Франции Ж. Бонне обсуждали вопрос о разграничении сфер влияния Германии и Франции. Касаясь договоров Франции со странами Восточной и Юго-Восточной Европы, Риббентроп предупредил, что прочное соглашение между Францией и Германией возможно только в том случае, «если Франция раз и навсегда будет с уважением относиться к этой германской сфере влияния». Бонне ответил, что «после Мюнхена эти связи полностью изменились» . По словам Риббентропа, «в Париже г. Бонне заявил, что он больше не заинтересован в вопросах, касающихся Востока». Впоследствии Бонне это отрицал, но Риббентроп понял его именно так. Риббентроп атаковал формально еще остававшийся в силе советско-французский договор о взаимопомощи, который он объявил «препятствием на пути франко-германского сближения». Бонне сказал, что этот договор «был заключен в особых обстоятельствах» предшествующим французским правительством, за действия которого Бонне, следовательно, не отвечает.
Риббентроп предъявил претензии и на бывшие немецкие колонии, но Бонне отказался их обсуждать, подчеркнув, что Франция уже «пошла на очень значительные уступки в Мюнхене» и из-за давления общественного мнения «ничего не может сделать для Германии в колониальном вопросе». Тогда Риббентроп заявил, что декларация 6 декабря 1938 г. «не означает отказа от законных германских требований на её бывшие колонии, которые сейчас находятся под французским мандатом».
Французский посол в Берлине Р. Кулондр доносил своему правительству, что в Германии одобряют франко-германскую декларацию 6 декабря, полагая, что она позволяет Германии «предохранить себя на Западе» во время осуществления немецких завоевательных планов на Востоке. Отметив, что Германия стремится к подчинению Чехословакии, Венгрии, Польши, Румынии и Украины; что в немецких «военных кругах уже говорят о военной прогулке вплоть до Кавказа и Баку», Кулондр сделал вывод: «Стремление Третьего Рейха к экспансии на Восток мне представляется столь же несомненным, как и его отказ, по крайней мере в настоящее время, от всяких завоеваний на Западе. Одно является необходимым следствием другого» . Новые исследования французских историков показывают, что во французских правящих кругах имелись влиятельные сторонники предоставления Германии «свободы рук» на Востоке. Так, например, начальник штаба французского военного флота адмирал Дарлан в январе 1939 г. писал Даладье: «Мы должны прежде всего сохранить нашу империю. Остальное – второстепенно. Итак (если Германия не поддержит колониальные притязания Италии), мы должны предоставить ей свободу действий на Востоке».
По нашему мнению, эти документы позволяют утверждать, что после Мюнхенской конференции Франция и, видимо, Англия считали Восточную Европу сферой преимущественного влияния Германии и не исключали, что Германия может использовать против СССР связанных с ней украинских националистов для отделения Украины от СССР, то есть прибегнет к тому, что позднее назвали «косвенной агрессией». Они согласились, что в таком
случае Франция откажется от своих обязательств по франко-советскому договору о взаимной помощи. Надо, однако, иметь в виду, что все эти документы относятся к периоду до 15 марта 1939 г., когда Гитлер, нарушив данные им в Мюнхене обещания, оккупировал Чехословакию.
После этого верх взяли не сторонники соглашения с Германией, а её противники, лидерами которых в Англии был У. Черчилль, а во Франции П. Рейно.

Большинство современных российских историков по-прежнему считают, что «в этих соглашениях с гитлеровской Германией совершенно ясно обнаружилось стремление английского и французского правительств отвести от себя угрозу гитлеровской агрессии в расчете на то, что мюнхенское и другие подобные соглашения уже открыли ворота для гитлеровской агрессии на Восток, в направлении Советского Союза».

Лишь немногие историки, не приводя, впрочем, никаких доказательств, полагают, что «рассуждения относительно «подталкивания» германской агрессии на восток как чуть ли не одной из доминант британской внешней политики относятся к числу пропагандистских клише, в свое время взятых на вооружение советской исторической наукой, а не итогом серьезного анализа такого сложного явления, каким являлась политика «умиротворения».

Историки, убежденные в том, что Англия и Франция хотели направить агрессию гитлеровской Германии против СССР, указывают, что вскоре после Мюнхенской конференции в печати Англии, Франции и США появились публикации о возможности создания так называемой «Великой Украины», куда вошла бы отделенная от СССР советская Украина и Закарпатская Украина. Они напоминают, что 24 ноября 1938 г. Чемберлен и Даладье вместе со своими министрами иностранных дел Э. Галифаксом и Ж. Бонне обсуждали положение, сложившееся после мюнхенской конференции. В записи их переговоров сказано: «Г-н Чемберлен спросил, какова бы была позиция Франции, если бы Россия попросила Францию о помощи на том основании, что Германия спровоцировала бы сепаратистское движение на Украине? Г-н Бонне объяснил, что французские обязательства перед Россией вступят в силу только в случае прямой атаки Германии на русскую территорию. Г-н Чемберлен сказал, что он расценивает ответ г-на Бонне как полностью удовлетворительный».

При подписании франко-германской декларации министр иностранных дел Германии И. Риббентроп и министр иностранных дел Франции Ж. Бонне обсуждали вопрос о разграничении сфер влияния Германии и Франции. Касаясь договоров Франции со странами Восточной и Юго-Восточной Европы, Риббентроп предупредил, что прочное соглашение между Францией и Германией возможно только в том случае, «если Франция раз и навсегда будет с уважением относиться к этой германской сфере влияния». Бонне ответил, что «после Мюнхена эти связи полностью изменились» .

По словам Риббентропа, «в Париже г. Бонне заявил, что он больше не заинтересован в вопросах, касающихся Востока». Впоследствии Бонне это отрицал, но Риббентроп понял его именно так. Риббентроп атаковал формально еще остававшийся в силе советско-французский договор о взаимопомощи, который он объявил «препятствием на пути франко-германского сближения». Бонне сказал, что этот договор «был заключен в особых обстоятельствах» предшествующим французским правительством, за действия которого Бонне, следовательно, не отвечает.

Риббентроп предъявил претензии и на бывшие немецкие колонии, но Бонне отказался их обсуждать, подчеркнув, что Франция уже «пошла на очень значительные уступки в Мюнхене» и из-за давления общественного мнения «ничего не может сделать для Германии в колониальном вопросе». Тогда Риббентроп заявил, что декларация 6 декабря 1938 г. «не означает отказа от законных германских требований на её бывшие колонии, которые сейчас находятся под французским мандатом».

Французский посол в Берлине Р. Кулондр доносил своему правительству, что в Германии одобряют франко-германскую декларацию 6 декабря, полагая, что она позволяет Германии «предохранить себя на Западе» во время осуществления немецких завоевательных планов на Востоке. Отметив, что Германия стремится к подчинению Чехословакии, Венгрии, Польши, Румынии и Украины; что в немецких «военных кругах уже говорят о военной прогулке вплоть до Кавказа и Баку», Кулондр сделал вывод: «Стремление Третьего Рейха к экспансии на Восток мне представляется столь же несомненным, как и его отказ, по крайней мере в настоящее время, от всяких завоеваний на Западе. Одно является необходимым следствием другого» . Новые исследования французских историков показывают, что во французских правящих кругах имелись влиятельные сторонники предоставления Германии «свободы рук» на Востоке. Так, например, начальник штаба французского военного флота адмирал Дарлан в январе 1939 г. писал Даладье: «Мы должны прежде всего сохранить нашу империю. Остальное – второстепенно. Итак (если Германия не поддержит колониальные притязания Италии), мы должны предоставить ей свободу действий на Востоке».

По нашему мнению, эти документы позволяют утверждать, что после Мюнхенской конференции Франция и, видимо, Англия считали Восточную Европу сферой преимущественного влияния Германии и не исключали, что Германия может использовать против СССР связанных с ней украинских националистов для отделения Украины от СССР, то есть прибегнет к тому, что позднее назвали «косвенной агрессией». Они согласились, что в таком

случае Франция откажется от своих обязательств по франко-советскому договору о взаимной помощи. Надо, однако, иметь в виду, что все эти документы относятся к периоду до 15 марта 1939 г., когда Гитлер, нарушив данные им в Мюнхене обещания, оккупировал Чехословакию.

После этого верх взяли не сторонники соглашения с Германией, а её противники, лидерами которых в Англии был У. Черчилль, а во Франции П. Рейно.

Posted in Без рубрики |

Англо-французский ультиматум Чехословакии

Март 27, 2010 - 6:22 пп No Comments
Англо-французский ультиматум вынудил чехословацкое правительство согласиться на передачу Судетской области Германии (хотя значительная часть населения Чехословакии требовала защищаться). «В Праге происходят потрясающие сцены», – докладывал в Москву советский полпред. – Толпы поют национальный гимн и буквально плачут. Поют «Интернационал». В речах первая надежда на помощь СССР, призывы защищаться, созвать парламент, сбросить правительство. Офицеров качают, заставляют произносить патриотические речи. Гитлер и Чемберлен одинаково возбуждают ненависть».
Многие документы еще недоступны исследователям, но, тем не менее, с 1958 г. известно, что 25 сентября 1938 г. советское правительство сообщило начальнику французского генерального штаба генералу Гамелену: «Наше командование приняло пока следующие предупредительные меры:
1. 30 стрелковых дивизий придвинуты в районы, прилегающие непосредственно к западной границе. То же самое сделано в отношении кавалерийских дивизий.
2. Части, соответственно, пополнены резервистами.
3. Что касается наших технических войск – авиации и танковых частей, то они у нас в полной готовности».
В 70-е годы в архиве советского Министерства обороны были обнаружены директивы народного комиссара обороны СССР К.Е. Ворошилова командованию ряда военных округов (в первую очередь, приграничным Киевскому и Белорусскому округам), предписывающие придвинуть к западным границам СССР крупные военные силы. В общей сложности в боевую готовность были приведены 1 танковый корпус, 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, 7 танковых и одна мотострелковая бригада, 12 авиабригад и 7 укрепленных районов, а в системе противовоздушной обороны – 2 корпуса, 1 дивизия, 2 бригады, 16 полков и отдельные зенитные артиллерийские дивизионы .
Помимо этого в боевую готовность был приведен второй эшелон войск, состоящий из 30 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, 2 танковых корпусов, 15 отдельных танковых бригад, 34 авиационных баз . Ворошилов доложил Сталину и Молотову, что «в случае необходимости посылки авиации в Чехословакию подготовляются и могут быть отправлены 30.IX с.г. следующие авиачасти»: 4 полка бомбардировщиков – 246 самолетов и 4 полка истребителей – 302 самолета.
По свидетельству маршала М.В. Захарова, занимавшего тогда должность помощника начальника Генерального штаба по организационно-мобилизационному и материально-техническим вопросам, в дни Мюнхенской конференции – 28 и 29 сентября 1938 г. – под видом учебных сборов началось «частичное отмобилизование войск» в европейских военных округах вплоть до Урала. В армию было призвано до 330 тысяч человек.
Эти сведения никем не опровергнуты и, по-моему, доказывают, что Советский Союз серьезно готовился к военным действиям в защиту Чехословакии. Однако чехословацкое правительство не обратилось за
помощью ни к Советскому Союзу, ни к Лиге наций; не решилось оборонять свои границы, а под давлением Англии и Франции капитулировало перед Германией.
В литературе неоднократно указывалось, что Мюнхенская конференция разрушила систему коллективной безопасности и привела к перегруппировке политических сил в Европе в пользу Германии; что «для гитлеровской Германии итоги мюнхенского сговора были сопоставимы с результатами победоносной войны, выигранной без единого выстрела».
Гораздо меньше внимания уделяли воздействию Мюнхенской Конференции на психологию руководителей главных европейских держав, хотя оно имело большое значение. После первой личной встречи с Гитлером у Чемберлена, по его собственным словам, «сложилось впечатление, что это – человек, на слово которого можно положиться». Чемберлен и – в меньшей степени – глава французского правительства Э. Даладье думали, что в Мюнхене им удалось «откупиться» от войны за счет Чехословакии. После того, как Гитлер в марте 1939 г., вопреки данным им в Мюнхене обязательствам, захватил остатки Чехословакии, их иллюзии рассеялись, но далеко не сразу и не полностью.
У Гитлера Мюнхенская конференция породила уверенность в своей безнаказанности; в том, что ни Англия, ни Франция не решатся противодействовать ему военной силой и, следовательно, можно захватывать соседние государства, не опасаясь серьезного отпора. «Я видел этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы напасть. Они не пойдут дальше блокады», – говорил Гитлер своим генералам.

Англо-французский ультиматум вынудил чехословацкое правительство согласиться на передачу Судетской области Германии (хотя значительная часть населения Чехословакии требовала защищаться). «В Праге происходят потрясающие сцены», – докладывал в Москву советский полпред. – Толпы поют национальный гимн и буквально плачут. Поют «Интернационал». В речах первая надежда на помощь СССР, призывы защищаться, созвать парламент, сбросить правительство. Офицеров качают, заставляют произносить патриотические речи. Гитлер и Чемберлен одинаково возбуждают ненависть».

Многие документы еще недоступны исследователям, но, тем не менее, с 1958 г. известно, что 25 сентября 1938 г. советское правительство сообщило начальнику французского генерального штаба генералу Гамелену: «Наше командование приняло пока следующие предупредительные меры:

1. 30 стрелковых дивизий придвинуты в районы, прилегающие непосредственно к западной границе. То же самое сделано в отношении кавалерийских дивизий.

2. Части, соответственно, пополнены резервистами.

3. Что касается наших технических войск – авиации и танковых частей, то они у нас в полной готовности».

В 70-е годы в архиве советского Министерства обороны были обнаружены директивы народного комиссара обороны СССР К.Е. Ворошилова командованию ряда военных округов (в первую очередь, приграничным Киевскому и Белорусскому округам), предписывающие придвинуть к западным границам СССР крупные военные силы. В общей сложности в боевую готовность были приведены 1 танковый корпус, 30 стрелковых и 10 кавалерийских дивизий, 7 танковых и одна мотострелковая бригада, 12 авиабригад и 7 укрепленных районов, а в системе противовоздушной обороны – 2 корпуса, 1 дивизия, 2 бригады, 16 полков и отдельные зенитные артиллерийские дивизионы .

Помимо этого в боевую готовность был приведен второй эшелон войск, состоящий из 30 стрелковых и 6 кавалерийских дивизий, 2 танковых корпусов, 15 отдельных танковых бригад, 34 авиационных баз . Ворошилов доложил Сталину и Молотову, что «в случае необходимости посылки авиации в Чехословакию подготовляются и могут быть отправлены 30.IX с.г. следующие авиачасти»: 4 полка бомбардировщиков – 246 самолетов и 4 полка истребителей – 302 самолета.

По свидетельству маршала М.В. Захарова, занимавшего тогда должность помощника начальника Генерального штаба по организационно-мобилизационному и материально-техническим вопросам, в дни Мюнхенской конференции – 28 и 29 сентября 1938 г. – под видом учебных сборов началось «частичное отмобилизование войск» в европейских военных округах вплоть до Урала. В армию было призвано до 330 тысяч человек.

Эти сведения никем не опровергнуты и, по-моему, доказывают, что Советский Союз серьезно готовился к военным действиям в защиту Чехословакии. Однако чехословацкое правительство не обратилось за

помощью ни к Советскому Союзу, ни к Лиге наций; не решилось оборонять свои границы, а под давлением Англии и Франции капитулировало перед Германией.

В литературе неоднократно указывалось, что Мюнхенская конференция разрушила систему коллективной безопасности и привела к перегруппировке политических сил в Европе в пользу Германии; что «для гитлеровской Германии итоги мюнхенского сговора были сопоставимы с результатами победоносной войны, выигранной без единого выстрела».

Гораздо меньше внимания уделяли воздействию Мюнхенской Конференции на психологию руководителей главных европейских держав, хотя оно имело большое значение. После первой личной встречи с Гитлером у Чемберлена, по его собственным словам, «сложилось впечатление, что это – человек, на слово которого можно положиться». Чемберлен и – в меньшей степени – глава французского правительства Э. Даладье думали, что в Мюнхене им удалось «откупиться» от войны за счет Чехословакии. После того, как Гитлер в марте 1939 г., вопреки данным им в Мюнхене обязательствам, захватил остатки Чехословакии, их иллюзии рассеялись, но далеко не сразу и не полностью.

У Гитлера Мюнхенская конференция породила уверенность в своей безнаказанности; в том, что ни Англия, ни Франция не решатся противодействовать ему военной силой и, следовательно, можно захватывать соседние государства, не опасаясь серьезного отпора. «Я видел этих жалких червей, Даладье и Чемберлена, в Мюнхене. Они слишком трусливы для того, чтобы напасть. Они не пойдут дальше блокады», – говорил Гитлер своим генералам.

Posted in Без рубрики |

« Older Entries